Тот камень, что покой тебе подарил...
(Трагедия в горах)
See full article
Увидеть всю статью
одной картинкой

      Наша газета уже сообщала о гибели трех молодых альпинистов - Ирины Либовой, Владимира Смирнова и Ильи Красика - в процессе спуска с мексиканской горы Оризаба. Эта трагедия всколыхнула русскоязычную молодежь (и не только молодежь) Америки: погибших знали и любили многие люди, у них было немало добрых друзей, которых это известие всколыхнуло до глубины души. Это событие, похоже, стало первой настоящей "молодежной трагедией" русской Америки, ранившей всех нас в самое сердце, независимо от профессии, интересов и местонахождения на континенте.
      Сегодня мы публикуем подборку материалов, посвященных гибели Иры, Володи и Ильи. Материалы собраны давним другом "Площадки" Машей Школьник, которая тоже знала погибших.
      Дополнительную информацию можно найти на вебсайтах, расположенных по следующим адресам: http://www.blackalpinist.com, http://russianforever.com/orizaba.



Трагическое проишествие на горе Оризаба
Официальное сообщение тур-клуба "Черный Альпинист"

   28 декабря 1999 г. все шесть участников альпинистского похода благополучно взошли на вершину пика Оризабы. На обратном пути, во время спуска с горы пропала связка из трех человек. Их имена:
   Илья Красик, 42 года
   Ирина Либова, 23 года
   Владимир Смирнов, 29 лет (основатель клуба)
    Неустанные поиски, изначально проводившиеся тремя остальными членами группы, а также оказавшимися неподалеку несколькими опытными альпинистами из Австрии, вскоре сменили полномасштабные поисково-спасательные работы, организованные посольством США в Мексике и местными мексиканскими властями. На подмогу уже спешили спасатели из Американской Группы Первой Помощи по Спасению (US First Response Rescue Group)...
    Их тела были обнаружены 3 января 2000 г. экипажем поискового вертолета.
    Согласно предварительным сообщениям, связка сбилась с правильного пути на нижнем участке спуска, совсем близко от верхнего лагеря на относительно пологом месте. Однако поскользнувшись в сумерках на обледеневшем склоне, где так называемое "самозадержание" (прекращение собственного непроизвольного скольжения) часто бывает сопряжено с серьезными трудностями, они не сумели остановиться и вылетели на отвесный кусок скал высотой более 50 м. ... Посмертное вскрытие установило, что смерть наступила практически мгновенно.
    У Ирины Либовой, аспирантки кафедры биологии Массачусетского Технологического Института (MIT) остались родители и родная сестра, живущие в Калифорнии. У Владимира Смирнова, веб-дизайнера и программиста, недавно перебравшегося в Бостон из Торонто, остались мать и сестра в России. У Ильи Красика, инженера-механика, жившего в Бостоне последние 10 лет, остались родители, дочь и сын, а также брат.
    Мы приносим свои глубокие, искренние соболезнования семьям и близким всех погибших.
    Мы также хотели бы от всей души выразить благодарность всем тем, кто принимал активное участие в организации и проведении поисково-спасательных работ. Особое спасибо:
    Посольству США в Мексике (г. Мехико)
    Массачусетскому Технологическому Институту
    Мексиканским федеральным и местным властям
    Всем спасательным группам
Тёма Казанцев, Северная Каролина
(О Владимире Смирнове)


      Kогда пишешь - приходится вспоминать, а каждое воспоминание - как острый приступ боли. Мелочи, повседневная ерунда - хуже всего; всё напоминает о сосущей пустоте под сердцем, невинный вопрос - Как встретил Новый Год? - И снова тупая боль: хорошо, если бы не... а разве будешь объяснять каждому?
      Посмотрел фотографии из Монтаны - вспомнил, как шли вдоль Слоновьего озера и шутили по поводу названия. Крокусы на фото - а Машке он привез розы, какой гусар явится в дом без цветов? (Владимир был членом знаменитого сетевого гусарского клуба)
      А как Вову чуть не забрали в полицию? Да, было дело. У нас, в Северной Каролине, по дороге в горы. Пока я улаживал свои дела в одной из поликлиник, он побежал звонить. В тельняшке, штанах неопределенного цвета и с неким безумием в глазах, источники которого неважны сейчас. Его вида и вопросов на проходной, - где у вас тут, мол, позвонить? - было достаточно, чтобы полицейский, и так настороже из-за взрывов абортных клиник, учиненных скрывающимся в северокаролинских горах Эриком Рудольфом, заподозрил в Вове диверсанта:
      - А документы у тебя есть?
      - В машине..
      - А машина где?
      - Tам...
      - А ну садись, поехали!...
      Я уже начал было волноваться, когда к парковке, на которой я боролся с полиэтиленом на палатку, подрулил патрульный мент. Вова полез за документами, я подтвердил его легальный статус, недоразумение было исчерпано. Мент даже извинился.
      ...А пока писал, вспомнил ту неуютную тревогу его долгого отсутствия, ту же самую тревогу, которая овладела мной 1 января. Где ты, вежливый полицейский? Почему не едешь?
      Смирнов был особенным, не похожим на других моих друзей. "Своим", но "другим". Я каждый раз, встречаясь с ним, удивлялся - как он может так бескомромиссно жить? Как ему удаётся не поступиться ни единой пядью своей честности, принципиальности? Как может он не поддаться мещанству, которое царит здесь безраздельно, и все мы тут в Америке ему отдаем дань так или иначе?
      Москвич с немосковским выговором, на первый взгляд - грубоватый и угрюмый - оказался прекрасным исполнителем Щербакова и шутником с громким и заразительным смехом, прямолинейно-строгий модератор USENETa и почтовых листов, неумолимо отписывающий провинившихся, вдруг поражал неимоверной душевной тонкостью и щепетильностью в вопросах личной переписки. И почему я всегда знал, что стоит мне попросить о помощи, он бросит всё и приедет?
      Осталось сказать о нём самое страшное - трагизм, присущий его мировоззрению, тот вселенский холод, который чувствовал он в песнях Щербакова, оказался не позой, не модным увлечением, а реальной силой, которая увлекла его за собой, шепча "Аллилуйя, Аллилуйя..."
      Разбирая старые распечатки, я нашел его рассказ. Вот - предпоследний его абзац:
      "Я знаю - когда-нибудь мы снова встретимся. Пойдем в горы. На воду. Или в тундру на лыжах. "И в пожелтевшие стаканы седой тунгус нальет нам пива..." Не в этой, так в следующей жизни... "
      Да, Володя, теперь уж только в следующей. И то, если заслужу...

Лена Канн
(Об Илье Красике)


      Прощаться с любимыми и xорошими людьми всегда тяжело. Тем более, если прощаться навеки. Тем более, если еще не успели договориться как надо прощаться, жить, умирать. Если не успели еще просто договорить... Будучи ярким оптимистом, Илья, скорее всего, даже не допускал возможности срыва. Срыва в чем бы то ни было. Все, за что он ни брался выxодило здорово: интереснейшие путешествия, уникальные теxнические решения (в Ленинграде именно он придумал теxнологию литья карабинов, упрочнив иx), забеги на длинные дистанции. Он увлекался литературой, музыкой, кино, горными лыжами. Был удивительно чутким, умным, мягким и терпеливым человеком и редким другом. Каким-то чутьем узнавал, когда надо было появиться чтобы помочь и так же незаметно исчезал, сделав, что мог. Удивлял меня постоянным присутствием дуxа и отличным настроением. Я до сиx пор не знаю, как это ему удавалось, но больше такиx людей я не знаю.
      Илья так любил и умел жить и жить так, чтобы всем вокруг было легко и xорошо. Очень любил своиx детей - Машу и Давида и им повезло, что у ниx был такой отец. А мне очень повезло, что он вошел в мою жизнь, жаль только, что так ненадолго. Но в памяти моей он будет оставаться всегда.

Ирина

      Моей Ирке: Я продолжаю писать тебе письмо. Не на бумаге, в голове, так как привыкла это делать с детства: засечка в памяти - это нужно рассказать Ирке. Ты не поверишь: тут о вас с Вовкой и Илье собираются написать книгу, правда, о тебе мало кто пишет, и это подвинуло меня на эти строки. Ты бы это не одобрила - публичное одиночество, и волей-неволей выдаешь самые личные чувства, о которых только тебе и рассказывать. Но, Ирка, ведь мы и не подозревали с тобой, что бывает такая страшная боль - хотя, может, это только я не подозревала... Так вот сейчас мне нужно написать о тебе - о вас с Вовкой еще многое будет написано, а вот о тебе должна написать я, чтобы хоть немножко отблагодарить судьбу за право дружбы с тобой.
      Вижу, как ты корчишь кислую мину и, закатывая глаза за сильными очками, отмахиваешься от меня нарочито-изящным жестом - какая патетика, ах-ах-ах!!! Подожди, не перебивай, меня и так сейчас накроет волна боли, и писать станет невозможно... Моя любимая подруга, моя сестра (прости, что я не торопилась подтвердить этого тогда, когда ты нас так назвала), самая удивительная, потрясающая и неповторимая девчонка, с которой я знакома в этой жизни, Ирка моя... Как же я могу рассказать о тебе незнакомым людям, рассказать, что, как любил повторять Смирнов, ты - это чудо, и тот свет, который исходит от тебя, озаряет наше будничное суетливое существование, затягивает в тот удивительный мир, который является твоим, с его настоящими страстями, неопошленными истинами и такой чистой, искренней верой в друзей и любовь, какой в наше время уже не бывает. Ты всегда готова была заплатить за право жить такой жизнью, какую считала единственно возможной формой существования, не размениваясь и не оборачиваясь на общепринятое и серое. Серый цвет вообще не твой: красный пылающий - это ты. И вместе с тем - такая хрупкая и нежная, временами - наивная до смешного, временами - беззащитная перед людьми, не понимающими, что все, что ты говоришь и делаешь - это не поза - это отблеск того огня, что в тебе, что это - ты настоящая, уникальная и абсолютно не похожая на всех, стоящая на голову выше.
      И бессмысленно говорить, что это потеря необыкновенно талантливого ученого, человека одаренного на грани гениальности - для меня, для всех людей, кто знает тебя близко - это страшная трагедия потери уникальной личности, человека близкого по духу, по крови, по той сущности, основе основ, которая и определяет нас. Я никогда не забуду тебя, моя Ирка, и пусть тебе и Вовке будет хорошо там, где вы сейчас.

Алекс Габриел

      Не горы познакомили меня с Ильей - горы разлучили. А было элементарное соседство, как-то незаметно превратившееся в дружбу. Хотя общего было не так уж много, а различий тьма. Но речь не об этом. Илья был из той удивительной и, к несчастью, вымирающей породы романтиков, которая делала и делает мир чище и светлее. Он был случайно попавшим в конец ХХ века д'Артаньяном - человеком, жившим по законам благородства и чести, человеком, ведомым жаждой жить и познавать новое, человеком неиссякаемой веры и оптимизма. Мир без него опять сузится до размеров "кубика" в моей software company. Ни Володю, ни Иру не знал - к сожалению. Размеры горя непредставимы. Будь ты проклята, Оризаба.

Митя Кулиш

      Летом 96-ого, на пятый день первого похода, организованного Смирновым в Америке, мы вышли на плато Beartooth (Absaroka range, WY). Плато имеет высоту порядка 3000 и даже в июле представляет собой замерзшую и заснеженную пустынную котловину, входы в которую закрыты нетривиальными перевалами по 3500. В обшем, мистическое зрелище. Настроение тоже, соответственно, было мистическое. Мы шли по щиколотку в снегу и предвкушали ночёвку на негоризонтальных булыжниках. Время от времени накрапывал дождь. В попытке пошутить я сказал Смирнову: "А дома сейчас тепло, сухо и обед". Смирнов не разделил банальную шутку. Напротив, оторвавшись от чего-то внутреннего, он задумчиво и контрастно ответил: "Может быть, я здесь дома..." Ответил он как-то горько и сухо, и глаза его светились как-то ярко. И понял я, что то, что он сказал - это очень серьезно. Что вот именно так он и думает. Мне явственно представился Смирнов, обитаюший на плато Beartooth , меряюший снежные поля своей журавлиной походкой (тыкая вперёд ледорубом - см. ту же картинку, он в красном), встречающий редких туристов, заходящих через двери-перевалы. Картина получилась вполне жизненная. Действительно, человек дома.
      Ирка получила этот дом не совсем по желанию. Скорее как необходимое приложение к своему спутнику жизни. Однако она этому наследству особо не противилась. Не знаю, насколько люди осведомлены об истории любви Иры и Володи, но, поверьте, Ирка имела более чем достаточно времени, возможностей и поводов всё изменить. Она не изменила. Сама сделала все свои выборы. И была счастливой. Они заходили к нам с Мишей на чай и пирог с вишнями в воскресенье, девятнадцатого. Оба были счастливыми. Счастливый Смирнов через три дня ехал домой, а счастливая Ирка следовала за ним. Да и не только в Смирнове дело - ей там тоже нравилось. К сожалению, я не знаю ничего про Илью Красика, но надеюсь, что и он там оказался не случайно.
      Происшедшее страшно, несправедливо и bigger than life. Большая чёрная дыра с острыми ржавыми краями проявляется и увеличивается в размерах. Меня несколько утешает одно: всё-таки, они умерли дома.
      P.S.: Единственный смирновский англоязычный техт на blackalpinist.com заканчивается словами "maybe later..."? - Nevermore.

Маша Школьник, Нью-Йорк

      У Володьки были огромные руки. Я помню, мы сравнивали мои руки и его, и его были раза в два больше. А еще √ у него было очень большое сердце.
      Я в течение полутора лет знала его только виртуально. И вот, собираясь на слет Восточного побережья в июне 1999 года, я узнала, что он тоже собирается там быть. Думала, как буду его там искать? Совершенно очевидно, думала я, исходя из компьютерного образа, высокий сутулый парень без всякого выражения на лице, толстые очки в роговой оправе, белесые ресницы, одиночество и отсутствие женской ласки - в каждом движении. И вот ходила я по лесу и искала такого Смирнова. На каком-то из костров спросила, мне говорят - "да вот же он!". Смотрю - сидит на земле такой большой парень в тельнике, глаза горят, косынка на лбу повязана, и девушка на коленях лежит. "Я, - говору, - Володю Смирнова ищу." "Так это он и есть". Ну, думаю, чудеса. Я потом еще два дня на слете все вокруг него ходила, щупала - не верила, и приговаривала: "Кто бы мог подумать - вот ты оказывается какой! Ничего себе! Какие губы, какие глаза, какие щеки румяные, какое доброе лицо... И не верится, что это ты так строг в модерировании Щербаковского листа..."
      Потом мы встречались на следующем слете, и я помню, перед самым уже отьездом кормила Ирку и Володьку всем, что не сьели мы огромным костром. Ирка говорила, что Володька всегда голодный, и никогда от еды не откажется.
      Тогда, помнится, Володя как раз был в процессе поиска работы, и я с ним про это говорила, отведя его в сторонку от костра, и еще извинялась у Ирки, что, мол, увожу парня, а она смеялась, махала руками: "Забирай, - говорила, - я не ревную, - все равно сам придет!"
      Когда в Нью-Йорк приезжал Михаил Щербаков, мы с Володей и Иркой встретились на его концерте в Манхэттане. Володя очень радовался, что попал на этот "закрытый", почти домашний концерт. "Никогда не был на домашнем концерте Щербакова" - сказал он мне. После концерта гурьбой пошли в японский ресторан в Гринвич Виллэдж, долго ждали столика, а потом выбирали, что заказать. Они с Иркой ели суши руками. И было в этом что-то одновременно дикое и натуральное. А правда - сырую рыбу - конечно руками... зачем палочки-то?
      В ту ночь они ночевали у меня. Привезли с собой бутылку какой-то сливовой настойки, или чего-то такого, из своего мексиканского, что ли, района Бостона. Ввалились в мою маленькую квартирку - такие большие, веселые... вещи по квартире раскидали... и было у меня ощущение, что я в Москве, и людей этих знаю тысячу лет, и что они мне родные, и лицемерить с ними не надо, а можно общаться цитатами из песен, и друг друга понимать прекрасно...
      Наутро мы набивали на компьютере транскрипт концерта Щербакова для того, чтобы послать его на Щербаковский лист. Я поразилась, как быстро Вовка печатает двумя пальцами. Я говорю: "Володь, давай вместе напишем! Для меня такая честь - вместе с В. Смирновым послать транскрипт на лист!". А он мне - "А для меня честь - с Машей Школьник. Неравнодушен я к поющим женщинам..."
      4 декабря был последний раз. Я выступала в Бостоне, в книжном магазине "Петрополь". Накануне, на концерте в Нью-Йорке, на гитаре порвалась струна, и нужна была замена. Я позвонила ребятам заранее (потом оказалось, они еще спали) и оставила сообщение на автоответчике, что, как и договаривались, жду вас на концерте, и пожалуйста возьмите гитару, а то если вы меня не выручите, больше в городе Бостоне мне никто не поможет. Они пришли с гитарой, которую Володя долго для меня настраивал, а Ирка таскала стулья из подвала в зрительный зал, а потом они уселись на диванчик, слева от меня, боком к залу. Концерт был тяженый - довольно холодные лица; чтобы заставить их улыбнуться, надо было попотеть. И еще между песнями чего-то говорить... Вовка меня спасал - он задавал вопросы, и я всему залу подробно на них отвечала. Сейчас помню только один - о том, какую часть моей жизни занимает мое песенное творчество. И очень серьезно он и подробно спрашивал тогда.
      А после концерта мы прощались у входа, подпрыгивая от холода. В гости к Ирке и Вовке идти отказались, сославшись на то, что накануне до 4 утра гуляли. Они, оказывается, тоже до этого времени не спали. В травмпункте сидели. Как сами рассказали, Вовка решил показать Ирке, как он ее любит, и запрыгнуть на какой-то высокий бортик чего-то. Первой-то ногой он запрыгнул, а вот второй ударился о край бортика. И рассёк ее. Говорят, даже медсестрам было дурно от раны, а Вова и Ира с большим интересом смотрели на снимки, наперебой обсуждая разные детали.
      И еще они сказали, что скоро поженятся. Что Ирка получила гражданство, и теперь Вовка на ней женится из корыстных соображений. Они очень любили это повторять - было каждый раз дико смешно такое слушать, поскольку невозможно было предположить, что эти двое, любящие друг друга до потери памяти, все время держащиеся за руки и смотрящие друг на друга, что вот эти двое могут хоть когда-то сделать хоть что-то из корыстных соображений.
      Мне страшно думать, что их нет. Нет, они не исчезли - просто теперь я буду встречаться с ними не среди дня, а по ночам.